Люблю рассматривать полку с философией в книжных. Среди гигантов философской мысли — от Сократа до Канта — легко не заметить тонкую, но безусловно актуальную сегодня книгу «Восстание масс» испанского философа и социолога Хосе Ортеги-и-Гассета. За предыдущий год я прочитал больше 30 книг и эта, безусловно, находится в первой 5-ке.


Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет (1883-1955) – один из самых прозорливых европейских мыслителей XX века; его идеи, при жизни недооцененные, с годами становятся все жизненнее и насущнее. Ортега-и-Гассет не навязывал мысли, а будил их; большая часть его философского наследия – это скорее художественные очерки, где философия растворена, как кислород, в воздухе и воде. Они обращены не к эрудитам, а к думающему человеку, и требуют от него не соглашаться, а спорить и думать. Темы – культура и одичание, земля и нация, самобытность и всеобщность и т.д. – не только не устарели с ростом стандартизации жизни, но стали лишь острее и болезненнее.

Впечатления от книги

В книге стоит обратить внимание на две вещи – закон социальной «физики» — масса сама по себе управлять собой неспособна, ей необходимо следовать чему-то высшему, исходящему от избранных меньшинств — и «концепция массового человека». Но есть еще один важный термин, который напрямую не освещается, но проходит бок о бок с мыслями автора о массовом человеке — избранное меньшинство. В общем, горячо рекомендую к прочтению от корки до корки.

Привелегии изначально не жаловались, а завоёвывались. Личные права — это не пассивное обретение, а взятый с боем рубеж. Всеобщими правами владеют, а личными завладевают.

Некоторые цитаты из книги

Любое понятие, от самого тривиального до самого утонченного, заключено в самоиронию, как ограненный алмаз в золотую челюсть оправы. Со всей серьезностью говорится: «Вот А, а вот В». Но это серьезность издевки. Шаткая серьезность того, кто давится от смеха и, если не стиснет зубы, расхохочется. Он ведь отлично знает, что А, если начистоту, не есть А, как и В не есть В целиком и без остатка. На самом деле — и в этой двойственности заключается ирония — думается чуть иначе, ему говорится: я знаю, что, подходя строго, это не А, а это не В, но, признавая их таковыми, я определяю для себя жизненную позицию по отношению к тому и другому.

Человеческая жизнь по самой природе своей должна быть отдана чему-то, великому или малому, блистательному или будничному. Условие странное, но непреложное, вписанное в нашу судьбу. С одной стороны, жить — это усилие, которое каждый совершает сам по себе и для себя. С другой стороны, если эту мою жизнь, которая принадлежит только мне и только для меня что-то значит, я ничему не отдам, она распадется, утратив напор и связность. Наше время — это зрелище бесчисленных человеческих жизней, которые заблудились в собственных лабиринтах, не найдя чему отдать себя.

Мнимый эгоизм великих народов и великих людей — это неумолимость, неизбежная для тех, чья жизнь целенаправленна. Когда делается настоящее дело и мы поглощены им, напрасно требовать, чтобы мы отвлекались на прохожих и разменивались на случайный и мелочный альтруизм.

Творческая жизнь требует безупречности, строжайщего режима и самодисциплины, рождающих чувство собственного достоинства.

Города переполнены. Дома переполнены. Отели переполнены. Поезда переполнены. Кафе уже не вмещают всех посетителей. Улицы — прохожих. Приемные медицинских светил — больных. Театры, какими бы посредственными ни были спектакли, ломятся от публики. Пляжи не вмещают купальщиков. Становится вечной проблемой то, что прежде не составляло труда — найти место.

Масса — это посредственность и поверь она в свою одарённость, имел бы место не крах социологии, а всего-навсего самообман.

У рядовых современности много, так сказать, командирского. Человеческое войско сегодня — сплошь офицеры.

Современная жизнь грандиозна, избыточна и превосходит любую исторически известную. Но именно потому, что напор ее так велик, она вышла из берегов и смыла все завещанные нам устои, нормы и идеалы.

Масса — это те, кто плывёт по течению и лишен ориентиров. Поэтому массовый человек не созидает, даже если возможности и силы его огромны.

Школы, которыми так гордился прошлый век, внедряли в массу современные технические навыки, но не сумели воспитать ее. Снабдили ее средствами для того, чтобы жить полнее, но не смогли наделить ее ни историческим чутьем, ни чувством исторической отвественности. В массу вдохнули силу и спесь современного прогресса, но забыли о духе. Естественно она и ее помышляет о духе, и новые поколения, желая править миром, смотрят на него как на первозданный рай, где нет ни давних следов, ни давних проблем.

Баловать — это значит потакать, поддерживать иллюзию, что все дозволено и ничто не обязательно. Ребёнок в такой обстановке лишается своих пределов. Избавленный от любого давления извне, от любых столкновений с другими, он и впрямь начинает верить, что существует только он и привыкает ним с кем не считаться, а главное — никого не считать лучше себя. Ощущение чужого превосходства вырабатывается лишь благодарю кому-то более сильному, кто вынуждается сдерживать, умерять и подавлять желания. Так усваивается важнейший урок: «Здесь кончаюсь я и начинается другой, который может больше, чем я. В мире, очевидно, существуют двое: я и тот другой, кто выше меня»

Мы прежде всего то, что творит из нас мир, и главные свойства нашей души оттиснуты на ней окружением.

Массу больше всего заботит собственное благополучие и меньше всего — истоки этого благополучия. Не видя в благах цивилизации ни изощренного замысла, ни искусного воплощения, для сохранности которого нужны огромные и бережные усилия, средний человек и для себя не видит иной обязанности, кроме как домогаться этих благ единственно по праву рождения. В дни голодных бунтов народные толпы обычно требуют хлеба, а в поддержку требований, как правило, громят пекарни. Чем не символ того, как современные массы поступают — только размашистей и изобретательней — с той цивилизацией, что их питает.

Человек о котором ведётся речь, приучен не считаться ни с кем, помимо себя. Он доволен собой. И простодушно, без малейшего тщеславия, стремится утвердить и навязать себя — свои взгляды, вожделения, пристрастия, вкусы и все, что угодно. А почему бы и нет, если никто и ничто не вынуждает его увидеть собственную второсортность, узость и полную неспособность ни к созиданию, ни даже к сохранению уклада, давшему ему этот жизненный размах, который и позволил самообольщаться?

Массовое мышление — это мышление тех, у кого на любой вопрос заранее готов ответ, что не составляет труда и вполне устраивает. Напротив, незаурядность избегает судить без предварительных умственных усилий и считает достойным себя только то, что ещё недоступно и требует нового взлёта мысли.

Наследование благородства. У более последовательных китайцев обратный порядок наследования, и не отец облагораживает сына, а сын, достигая знатности, передаёт ее предкам, личным рвением возвышая свой скромный род.

Человек обзавёлся кругом понятий. Он полагает их достаточными и считает себя духовно завершенным. И ни в чем извне нужды не чувствуя, окончательно замыкается в этом кругу.

Идея — это шах истине. Кто жаждет идей, должен прежде них домогаться истины и принимать те правила игры, которых она требует. Бессмысленно говорить об идеях и взглядах, не признавая системы, в которой они выверяются, свода правил, к которым можно аппелировать в споре. Эти правила — основы культуры. Не важно, какие именно. Важно, что культуры нет, если нет устоев, на которые можно опереться. Культуры нет, если к любым, даже крайним взглядам нет уважения, на которое можно рассчитывать в полемике. Культуры нет, если эстетические споры не ставят своей целью оправдать искусство.

Цивилизация — это прежде всего воля к сосуществованию. Дичают по мере того, как перестают считаться друг с другом. Одичание — процесс разобщения.

Цивилизован мир, но не его обитатель — она даже не замечает этой цивилизованности и просто пользуется ею, как дарами природы. Ему хочется автомобиль, и он утоляет желание, полагая, что автомобиль этот свалился с райского дерева. В душе он не догадывается об искусственной, почти неправдоподобной природе цивилизации, и его восхищение техникой отнюдь не простирается на те основы, которым он обязан этой технике.

Люблю рассматривать полку с философией в книжных. Среди гигантов философской мысли — от Сократа до Канта — легко не заметить тонкую, но безусловно актуальную сегодня книгу «Восстание масс» испанского философа и социолога Хосе Ортеги-и-Гассета. За предыдущий год я прочитал больше 30 книг и эта, безусловно, находится в первой 5-ке.


Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет (1883-1955) – один из самых прозорливых европейских мыслителей XX века; его идеи, при жизни недооцененные, с годами становятся все жизненнее и насущнее. Ортега-и-Гассет не навязывал мысли, а будил их; большая часть его философского наследия – это скорее художественные очерки, где философия растворена, как кислород, в воздухе и воде. Они обращены не к эрудитам, а к думающему человеку, и требуют от него не соглашаться, а спорить и думать. Темы – культура и одичание, земля и нация, самобытность и всеобщность и т.д. – не только не устарели с ростом стандартизации жизни, но стали лишь острее и болезненнее.

Впечатления от книги

В книге стоит обратить внимание на две вещи – закон социальной «физики» — масса сама по себе управлять собой неспособна, ей необходимо следовать чему-то высшему, исходящему от избранных меньшинств — и «концепция массового человека». Но есть еще один важный термин, который напрямую не освещается, но проходит бок о бок с мыслями автора о массовом человеке — избранное меньшинство. В общем, горячо рекомендую к прочтению от корки до корки.

Некоторые цитаты из книги

Любое понятие, от самого тривиального до самого утонченного, заключено в самоиронию, как ограненный алмаз в золотую челюсть оправы. Со всей серьезностью говорится: «Вот А, а вот В». Но это серьезность издевки. Шаткая серьезность того, кто давится от смеха и, если не стиснет зубы, расхохочется. Он ведь отлично знает, что А, если начистоту, не есть А, как и В не есть В целиком и без остатка. На самом деле — и в этой двойственности заключается ирония — думается чуть иначе, ему говорится: я знаю, что, подходя строго, это не А, а это не В, но, признавая их таковыми, я определяю для себя жизненную позицию по отношению к тому и другому.

Человеческая жизнь по самой природе своей должна быть отдана чему-то, великому или малому, блистательному или будничному. Условие странное, но непреложное, вписанное в нашу судьбу. С одной стороны, жить — это усилие, которое каждый совершает сам по себе и для себя. С другой стороны, если эту мою жизнь, которая принадлежит только мне и только для меня что-то значит, я ничему не отдам, она распадется, утратив напор и связность. Наше время — это зрелище бесчисленных человеческих жизней, которые заблудились в собственных лабиринтах, не найдя чему отдать себя.

Мнимый эгоизм великих народов и великих людей — это неумолимость, неизбежная для тех, чья жизнь целенаправленна. Когда делается настоящее дело и мы поглощены им, напрасно требовать, чтобы мы отвлекались на прохожих и разменивались на случайный и мелочный альтруизм.

Творческая жизнь требует безупречности, строжайщего режима и самодисциплины, рождающих чувство собственного достоинства.

Города переполнены. Дома переполнены. Отели переполнены. Поезда переполнены. Кафе уже не вмещают всех посетителей. Улицы — прохожих. Приемные медицинских светил — больных. Театры, какими бы посредственными ни были спектакли, ломятся от публики. Пляжи не вмещают купальщиков. Становится вечной проблемой то, что прежде не составляло труда — найти место.

Масса — это посредственность и поверь она в свою одарённость, имел бы место не крах социологии, а всего-навсего самообман.

У рядовых современности много, так сказать, командирского. Человеческое войско сегодня — сплошь офицеры.

Современная жизнь грандиозна, избыточна и превосходит любую исторически известную. Но именно потому, что напор ее так велик, она вышла из берегов и смыла все завещанные нам устои, нормы и идеалы.

Масса — это те, кто плывёт по течению и лишен ориентиров. Поэтому массовый человек не созидает, даже если возможности и силы его огромны.

Школы, которыми так гордился прошлый век, внедряли в массу современные технические навыки, но не сумели воспитать ее. Снабдили ее средствами для того, чтобы жить полнее, но не смогли наделить ее ни историческим чутьем, ни чувством исторической отвественности. В массу вдохнули силу и спесь современного прогресса, но забыли о духе. Естественно она и ее помышляет о духе, и новые поколения, желая править миром, смотрят на него как на первозданный рай, где нет ни давних следов, ни давних проблем.

Баловать — это значит потакать, поддерживать иллюзию, что все дозволено и ничто не обязательно. Ребёнок в такой обстановке лишается своих пределов. Избавленный от любого давления извне, от любых столкновений с другими, он и впрямь начинает верить, что существует только он и привыкает ним с кем не считаться, а главное — никого не считать лучше себя. Ощущение чужого превосходства вырабатывается лишь благодарю кому-то более сильному, кто вынуждается сдерживать, умерять и подавлять желания. Так усваивается важнейший урок: «Здесь кончаюсь я и начинается другой, который может больше, чем я. В мире, очевидно, существуют двое: я и тот другой, кто выше меня»

Мы прежде всего то, что творит из нас мир, и главные свойства нашей души оттиснуты на ней окружением.

Массу больше всего заботит собственное благополучие и меньше всего — истоки этого благополучия. Не видя в благах цивилизации ни изощренного замысла, ни искусного воплощения, для сохранности которого нужны огромные и бережные усилия, средний человек и для себя не видит иной обязанности, кроме как домогаться этих благ единственно по праву рождения. В дни голодных бунтов народные толпы обычно требуют хлеба, а в поддержку требований, как правило, громят пекарни. Чем не символ того, как современные массы поступают — только размашистей и изобретательней — с той цивилизацией, что их питает.

Человек о котором ведётся речь, приучен не считаться ни с кем, помимо себя. Он доволен собой. И простодушно, без малейшего тщеславия, стремится утвердить и навязать себя — свои взгляды, вожделения, пристрастия, вкусы и все, что угодно. А почему бы и нет, если никто и ничто не вынуждает его увидеть собственную второсортность, узость и полную неспособность ни к созиданию, ни даже к сохранению уклада, давшему ему этот жизненный размах, который и позволил самообольщаться?

Массовое мышление — это мышление тех, у кого на любой вопрос заранее готов ответ, что не составляет труда и вполне устраивает. Напротив, незаурядность избегает судить без предварительных умственных усилий и считает достойным себя только то, что ещё недоступно и требует нового взлёта мысли.

Наследование благородства. У более последовательных китайцев обратный порядок наследования, и не отец облагораживает сына, а сын, достигая знатности, передаёт ее предкам, личным рвением возвышая свой скромный род.

Человек обзавёлся кругом понятий. Он полагает их достаточными и считает себя духовно завершенным. И ни в чем извне нужды не чувствуя, окончательно замыкается в этом кругу.

Идея — это шах истине. Кто жаждет идей, должен прежде них домогаться истины и принимать те правила игры, которых она требует. Бессмысленно говорить об идеях и взглядах, не признавая системы, в которой они выверяются, свода правил, к которым можно аппелировать в споре. Эти правила — основы культуры. Не важно, какие именно. Важно, что культуры нет, если нет устоев, на которые можно опереться. Культуры нет, если к любым, даже крайним взглядам нет уважения, на которое можно рассчитывать в полемике. Культуры нет, если эстетические споры не ставят своей целью оправдать искусство.

Цивилизация — это прежде всего воля к сосуществованию. Дичают по мере того, как перестают считаться друг с другом. Одичание — процесс разобщения.

Цивилизован мир, но не его обитатель — она даже не замечает этой цивилизованности и просто пользуется ею, как дарами природы. Ему хочется автомобиль, и он утоляет желание, полагая, что автомобиль этот свалился с райского дерева. В душе он не догадывается об искусственной, почти неправдоподобной природе цивилизации, и его восхищение техникой отнюдь не простирается на те основы, которым он обязан этой технике.


Привелегии изначально не жаловались, а завоёвывались. Личные права — это не пассивное обретение, а взятый с боем рубеж. Всеобщими правами владеют, а личными завладевают.